«Персона» Ингмара Бергмана: за кулисами сознания

Известная актриса Элизабет Фоглер замолкает во время спектакля. Она психически здорова, поэтому врач советует ей «перезагрузиться» — отдохнуть на море вместе с молодой медсестрой Альмой. Элизабет постоянно молчит, а Альма рассказывает ей истории из своей жизни, развлекая таинственную Фоглер. Постепенно неловкость сменяется доверием, и Альма рассказывает Элизабет самые глубокие тайны, а та всё внимательно слушает. Сожительство заставляет личности Альмы и Элизабет слиться в одну — доходит до того, что Альма продолжает отношения с мужем Элизабет от её имени. В финале мы снова видим Фоглер на сцене, а Альма больше не выглядит такой наивной, как в начале картины.

И-нгм-ар Бе-ргм-ан

Имя и фамилия шведского режиссера заставляют лицо скривиться в сложном выражении. Сразу понятно — сейчас речь пойдёт о какой-нибудь зауми. Именно такое впечатление создаётся перед началом просмотра «Персоны». Название — термин. В трактовке известного психолога и психиатра Карла Юнга он означает внешний образ, который человек создаёт сам, как он хочет, чтобы его воспринимало общество. Пафос задан. Можно проводить вскрытие сознания «великого и ужасного» Ингмара Бергмана.

Как пишет Сьюзен Зонтаг: «Анализируя «Персону», необходимо прежде всего уяснить, чем она не является». А не является она, на мой взгляд, объективным повествованием со стройным сюжетом. Это бергмановское видение «человека вообще» и, в частности, себя самого. Поток мыслей и рассуждений. Поэтому картине свойственна иллюзорность, местами бессвязность. Этот факт и рождает большое число трактовок и споров вокруг одного из самых важных фильмов режиссёра — так сам он отзывался об этой работе. Киноязык автора своеобразен. Настолько, что удостоен собственного термина — «бергмановщина». Это авторское кино с многозначительными молчаливыми сценами, визуальными метафорами, и все это щедро приправлено театральщиной, которая проявляется в долгих диалогах, камерности и замкнутости пространства. Синтез двух «масочных» видов искусств, в которых режиссёр — профессионал.

Одни и те же на «манеже» — кто именно?

Сестра Альма (Биби Андерссон): молодая медсестра

Сущность: внешнее «я», сознательное, та самая Персона — маска, которую главная героиня ежедневно являет миру. Характер взбалмошный, изменчивый. Склонна к самоанализу и рефлексии.

Элизабет Фоглер (Лив Ульман): знаменитая актриса. Здорова психически, но приняла обет молчания прямо на сцене, играя Электру. Причина известна только самой героине.

Сущность: внутреннее «я», бессознательное. Не говорит, чтобы не лгать. Человек должен «проснуться», чтобы услышать её голос. Рациональна, спокойна, опытна, правдива.

Врач (Маргарета Крок): лечащий врач Элизабет. В её дом актриса и медсестра отправляются для «приободрения духа».

Сущность: голос разума

Господин Фоглер (Гуннар Бьёрнстранд): муж главной героини

Болезный на вид мальчик в очках (Ёрген Линдстрём): сын главной героини

Сущность: альтер эго Ингмара Бергмана

Мать мальчика — главная героиня.

Камера. Мотор. Начали!

Белый квадрат на чёрном фоне.

Если «Чёрный квадрат» К. Малевича — упрощённая модель мира, то первый кадр «Персоны» символизирует его обратную, метафизическую сторону. Далее появляется киноаппарат — намек на иллюзорность. Мир дуален, эфемерен, субъективен. Мозг на бессознательном уровне улавливает мимолётный кадр —  «старт». Очередная иллюзия началась.

«Нулевая сцена», еще до титров, демонстрирует сознание. Бергману удаётся передать сон таким, каким он бывает на самом деле. Сначала суматошные мысли, воспоминания за день, затем мы окончательно перестаем контролировать себя, уходим глубже — в бессознательное, а затем — в подсознательное. Именно там находятся наши истинные страхи, сомнения, интуиция, правда. Последний этап — самый честный. Подсознание, пожалуй, и есть сам человек. Оно скрыто не только от окружающих — но и от нас самих. Только работая с собственной личностью, можно научиться слышать голос подсознания, прийти к гармонии внешнего и внутреннего.

Стоп.

Звонит будильник. Свидание с самим собой заканчивается, бессознательное и подсознательное сменяются сознанием, и мы вновь надеваем маску. «Самость» остается неосознанной и снова превращается в Персону — социальный облик.

Мальчик, в котором Бергман видит себя, проснувшись, открывает «Героя нашего времени» М. Ю. Лермонтова. Альтер эго не успевает очнуться от иллюзии сна и вернуться в реальность, как уже уходит в призрачный мир книг.

Мальчик читает не просто первый русский психологический роман — это ещё и роман-исповедь, роман-анализ жизни и сознания самого автора и таких же, как он. Произведение намекает на автобиографичность кинокартины, заставляет вспомнить образ главного героя — Печорина, характеризующийся двойственностью, внутренним неразрешимым конфликтом. В персонаже на протяжении всего повествования борются две личности: «Во мне два человека: один живёт в полном смысле этого слова, а другой мыслит и судит его». Мотив дуальности — основной в «Персоне».

Мирное чтение резко сменяет кадр с тревожной музыкой — мальчик пытается разглядеть размытый образ матери, дотронуться до него. Герой так близок к ней, что не может четко увидеть её черты, но при этом она слишком далеко, чтобы он мог осязать ее, чувствовать любовь и тепло: «Он так нежен!» — позднее заметит сама мать.

Внезапно её лицо меняется. Одна мать, но два лица… или личины.

«Жизнь — игра, а люди в ней…»

«Я понимаю: безнадежная мечта о том, чтобы быть. Не казаться, а быть. И отсюда постоянная настороженность. […] Каждая интонация и каждый жест — ложь. Каждая улыбка — гримаса. […] Вы можете продолжать играть эту роль. До тех пор, пока она играется», — эти слова доктора звучат в самом начале кинокартины. Это буквально голос разума. Врач в самом начале говорит о том, что Элизабет сможет осознать себя только благодаря Альме, их сближению.

Звуковые образы соотносятся с состоянием героев на экране. В сцене, где Фоглер молча смотрит в стену после ухода Альмы, играет светлая лирическая музыка. Затем она вместе со светотеневым рисунком сменяется на более мрачную, надрывную — и вдруг резко обрывается. Практически в каждом кадре и каждой сцене противопоставляются крайности — свет-тень, ночь-день, сон-явь, чёрное-белое, а окончание визуального фрагмента чаще резкое, как будто мысль не закончена.

Двое: я и моя тень

Особенность «Персоны» — дуальность. Часто в кадрах можно заметить парные предметы — чашки, руки, Элизабет и ее тень (в сцене с телевизором). Детали в фильме часто символизируют противоположность героинь — одинаковые шляпы, но разных цветов, то же самое с купальниками, одеждой. Актриса и медсестра близки, почти что неразделимы, неразлучны. Это подчеркивается изображением девушек вместе на темном фоне, тонущем в поволоке сна, тени, — они касаются друг друга, смотря прямо на зрителя.

Игра с самим собой

Альма находит письма с откровениями актрисы и рассказывает об их содержании врачу. Героиня всячески хочет сделать Элизабет больно — она случайно разбивает стакан, но осколок нарочно не убирает. Фоглер не реагирует на внешние раздражители. Она — как внутреннее «я»: всегда остаётся спокойной, рациональной и выдерживает давление, исходящее от Альмы.

«Глаза — зеркало души», а медсестра закрывает их темными очками. Она не хочет заглядывать внутрь себя — ей больно и неприятно. Теперь Персона заставляет поговорить свое внутреннее «я» — Элизабет, но чтобы слышать её голос, нужно быть готовым, а контакт героинь оборван. Это символизирует борьбу внешнего и внутреннего «я».

Мы не сразу осознаём воздействие на себя различных событий, будь то культурных или религиозных. Становясь осознаннее, понимая себя, свои страхи и страсти, человеку приходится делать усилие, «прятать» некоторые из них или нивелировать их влияние, чтобы продолжать жить в рамках общественных норм. В такой борьбе Альма пытается сорвать маску с Элизабет, буквально стягивая её с лица «пациентки». Не получается. Элизабет настоящая. Она больше не играет роль. Об этом также говорит искренняя улыбка на её лице. Альма понимает это и осознаёт, что проиграла: «… это действительно важно — не лгать, разговаривать с естественными интонациями».

Сцена, в которой Альма бежит за Элизабет и просит прощения, также свидетельствует о «пробуждении». Она сопротивляется. Борется, но слышит Элизабет, своё внутреннее «я» — это показывает сцена с плачем Альмы.

Девушки — неразделимое целое, поэтому в общении Альмы с мужем  Элизабет нет никакой ошибки. Мистер Фоглер видит только внешнюю часть, только Альму. Героини стоят близко друг к другу, сливаются в одно целое. Как инь и ян.

«Мне голос был…»

Историю Элизабет рассказывает внутренний голос. У героинь одно прошлое. Альма знает всё о том, как Элизабет не удалась роль матери. Возможно, медсестра и есть прошлое. Неразумная, «спящая» версия.

В жизни Альмы также нет — или только пока нет — места материнству: она сделала аборт. Возможно, история Элизабет — предзнаменование для Персоны. Именно поэтому рассказ о нелюбимом мальчике звучит два раза. Сначала как голос разума для Элизабет, а затем — как монолог Альмы.

На мой взгляд, Альма и Элизабет — две части одной героини, не только «внешняя» и «внутренняя», но и «прошлая» — «будущая». Менее опытная версия ощущает актрису, как мы слышим интуицию. Альме сложно принять это единение, она старается отрицать их схожесть. Зонтаг пишет об этом так: «Фильм Бергмана выводит из равновесия, временами пугает. Он доносит до нас устрашающее ощущение распада личности (в какой-то миг Альма, не выдержав, выкрикивает Элизабет: “Я — не ты!”)». Секвенция из личной истории жутко завершается легендарным кадром-слиянием двух девушек. Получается новых женский лик — это и есть главная героиня.

В финале Альма уезжает. Одна. Потому что никакой Элизабет нет. Кадр с актрисой в театре — один из возможных вариантов развития будущего. Бергман заканчивает фильм надеждой на Спасение через осознание.

В «Персоне» четко выстроен каждый кадр, деталь, звук. Операторская работа невероятно тонка. Некоторые кадры выглядят как сцены из телеспектакля благодаря замкнутому пространству интерьера и статичному положению. Например, в эпизоде интимного разговора Альмы и Элизабет, а также в моменте, когда Фоглер смотрит телевизор. Мне кажется гениальной и работа со светом. Часто героини находятся словно в лучах прожектора — это делает их беззащитнее, а то, что они говорят — более искренним. Взаимодействие со светом и тенью помогает разобраться в психологической игре режиссёра, определить, с какой из сторон личности мы имеем дело. Интересно, что в картине часто появляются кадры, где видна только одна часть лиц героинь. Эффект достигается либо за счёт постановки света, либо — поворота в профиль.

Кроме этого, в картине несколько раз появляются кадры, быстро сменяющие друг друга. Их сложно уловить взглядом, но они создают атмосферу, настраивают зрителя на дальнейшее повествование. Тревожные, мелкие серийные сцены символизируют начало новой иллюзии — нового «глубокого сна». Части одного «я» меняются через сближение — отсюда и нечеткий кадр с Элизабет, схожий с «нулевой сценой».

Звуковые и музыкальные эффекты тоже говорят со зрителем. Зачастую это — символы. Вот те, что мне удалось заметить:

• Альма спит, и к ней, как призрак, белая на белом, подходит Элизабет под звук корабельного гудка. Предвестник отправления — начала, а может, наоборот, скорого прибытия — конца поездки. И то, и другое намекает на слияние двух частей одной личности, ведь Персона уже обнаружила в себе второе «я», но ещё не осознала его.

• Перед сценой, в которой Альма будет пытаться разговорить Элизабет, звучит фраза «Что за давление?» в реверсе.

• Альма просыпается от кошмара — звучат раскаты грома.

• Голос из приёмника, который слушает Альма: «Мы не разговариваем, не слушаем, не понимаем». Медсестра не слышит себя, свой настоящий голос.

Ингмар Бергман воплощает в «Персоне» честный взгляд на человека и его сознание, хотя говорит при этом о лжи, в том числе самому себе, о масках и фальши в искусстве. Режиссёр создаёт Зазеркалье, и зритель, наблюдая за образами-аффектами, попадает в другой мир — свой собственный, внутренний.