«Всем тем, чей мозг истлеет прежде, чем сердце»: «Вихрь» Гаспара Ноэ
Неясно, чем заслужили москвичи получить в подарок от судьбы Гаспара Ноэ и единственный показ картины «Вихрь» с участием режиссера, который состоялся вчера в Москино. Модератором выступил Всеволод Коршунов, работа которого несомненно вызвала радость и уважение за возможность слушать преимущественно приглашенного гостя и отсутствие попыток перетянуть одеяло, чем грешат люди на этой должности. Самым замечательным из услышанного оказались очень простые и будто очевидные слова Ноэ о том, что смерть — это уникальный опыт, ведь никто и никогда не умирал дважды.
А также фраза «There is a sentence that’s not written in a movie but I could put it in the very beginning. It’s that cinema can be a very playful art in general and it's not that i tried to make a playful movie», которую режиссер объясняет отсутствием прописанных диалогов главных героев и договором с Дарио Ардженто. За камеру отвечал Ноэ, а за создание персонажа — Ардженто, которому режиссер искренне симпатизирует и доверяет. Еще одним условием итальянца было наличие в фильме любовницы — все было исполнено.
Искреннее спасибо хочется сказать организаторам за возможность не слушать чужое мямленье в микрофон, который часто ставят с двух сторон по проходам и просят всех желающих подходить и говорить все, что им в голову придет. Вопросы приходили под специальный пост в телеграме Arthouse, и Коршунов имел возможность самостоятельно их отобрать и озвучить.
Вихрь — порывистое движение ветра, громкое и заметное. Здесь катастрофа тиха, но всеобъемлюща и всепоглощающа. Без неона и вспышек света — режиссер отходит от неудачников с лсд в глазах. Он решил, что не станет снимать еще один фильм о сексе, наркотиках и танцах.
Пожилая пара живет в квартире, обжитой десятилетиями, когда деменция супруги доходит до альцгеймера. Полиэкраны со зрителем практически на протяжении всего фильма, ведь физическая близость совсем не гарантия ментальной. Состояние героини (Франсуаза Лебрун) катится вниз по наклонной с каждой минутой экранного времени, она теряется в родном районе, включает газ и не узнает семью. Супруг (Дарио Ардженто) находит ее в дальнем углу бакалейной лавки, открывает окна, выключает газ и говорит, что любит ее, прося немного улыбнуться, ведь ей так идет.
В один из дней она топит в унитазе все черновики новой книги мужа, и, очевидно — человек не совершал поступок от великого зла, но он не здоров, и неясно, как с этим мириться и жить дальше. Бытие в вечном хаосе и порывах разрушения себя и окружающих невыносимо. Тяжело и грустно за старушку с недугом: бывают дни когда она понимает, что больна и извиняется, а бывают, когда не помнит имя внука. Но как продолжать свою жизнь ее мужу, который рассудок не потерял?... «И в болезни, и в здравии» и прочее, но язык не повернется осудить героя за любовницу, ведь наверняка ему приятны ответы предложениями, в которых больше трех слов, а еще нежность, забота и общая адекватность. И каждый из пары имеет право на лучшую жизнь.
За более чем два часа хронометража невольно мусолится в черепной коробке — чья смерть страшнее: сердца или мозга; отдаться земле полностью или оставить оболочку, но где-то потерять все свое существо, ментально лишиться прошлого, настоящего и будущего. Каждый напрямую или косвенно получал насыщение рассказами о старости, будь то жалобы, просьбы о помощи или простое описание быта, но в новых реалиях и с новыми условиями, но по-настоящему понять, о чем идет речь, можно будет только в момент, когда дороги назад уже не будет. Это не эйфелева башня, которую нужно увидеть своими глазами, получить невероятный опыт и вернуться домой к привычной жизни, не увидеть Париж и умереть — это увидеть старость и умереть, оттуда вернуться уже не получится. Никто особо не знает, что делала главная героиня на протяжении всей своей жизни — известно только, что работала психиатром, поэтому теперь без проблем добывает любые таблетки в ближайших аптеках. Будто все ее существо свелось к последнему периоду мучений, тоски и печали, когда старые суховатые руки с морщинами перебирают бусы, бестолково уставившись в телевизор или стену на протяжении часов.
Большой свинцовый цилиндр стоит в горле почти от начала до конца, плакать не то, чтобы не хочется — скорее не получается, будто нельзя себе позволить. Так же, как когда навещаешь больных: если разревешься, то какой толк от визита. О своей участи большинство знают сами. И хочется злиться и скривиться, когда героиня размешивает таблетки в грязном унитазе рукой, чуть ли не наклоняясь к нему лицом — только не получится, терпеть разрушение невозможно, а гнев на происходящее тоже будто непростителен.
Герои медленно, по очереди исчезают, каждый со своей части полиэкрана. Может быть здесь, в абсолютной тишине зала, под периодические всхлипы, наконец стоило искренне порадоваться. Наконец будет обретен покой без чьих-либо страданий. И смерть станет своеобразной наградой за долгие муки.
