Баня по-чёрному: «Одержимая» Вероники Франц и Северина Фиалы
В России новый фильм австрийского дуэта режиссёров Вероники Франц и Северина Фиалы, кажется, преподносят как очередной ужастик: с обыкновенным, даже привычным для афиши любого кинотеатра названием и постером, глядя на который можно подумать, что перед нами снова история, где будут под покровом ночи изгонять злых духов или бороться с восставшими мертвецами. Наверное, зрителя, доверившегося такой рекламной кампании, можно было бы сравнить с советскими гражданами, которые в 85-м пошли на новый фильм про вторую мировую, а попали на «Иди и смотри» Элема Климова — и, конечно, были шокированы. Дело в том, что «Одержимая» не только в оригинале называется по-другому (точный перевод на русский звучал бы как «Дьявольская баня»), но и сюжетно является исторической драмой, основывающейся на научных работах, — во всяком случае, авторы заявляют именно так и даже приводят имена исследователей, на которых опираются. Строго говоря, мистики в фильме почти нет, а к хоррору «Одержимая» тяготеет, в первую очередь, стилистически, так что в конце концов вплотную приближается к жанру и зрителей всё-таки может здорово отпугнуть: одни наверняка не примут картину из-за эстетических расхождений, а другие просто потому, что кино это по-настоящему жуткое.
История разворачивается в северной Европе XVIII века: девушка Агнес (потрясающая роль австрийской актрисы Ани Пляшг) выходит замуж за одного из деревенских соседей — бородатого мужичка Вульфа (Дэвид Шейд), который к невесте относится хорошо, но сам по себе он человек простоватый и с ней почти не разговаривает. У Вульфа есть мать (Мария Хофштаттер, известная, в первую очередь, по фильмам Ульриха Зайдля), которая, как заведено, Агнес любить не будет и, когда та станет помогать по хозяйству, начнёт попросту гнобить собственную невестку. А ещё есть община — несколько десятков человек, которые, окружённые живописным сосновым лесом, живут вместе, встречаются друг с другом каждый день, работают не покладая рук и поголовно подчиняются нескольким негласным законам: миропорядок деревенской жизни не меняется из века в век, не подлежит обсуждению, а иногда и какому-то конкретному объяснению не поддаётся. Собственно, после того, как в самом начале фильма Агнес выходит замуж, она становится частью этой жёсткой социальной системы — и сюжетно фильм представляет собой первые дни (недели) её замужества: через жизнь молодой девушки вскрывается бытовой ад средневековой крестьянской жизни, а сама героиня проходит путь от улыбающейся невесты до «одержимой».
Мир средневековой деревни Франц и Фиала создают через огромное количество эпизодов, наполненных откровенной жестокостью: то свадебный обряд требует, чтобы жених с завязанными глазами убил петуха, то один из соседей вешается в собственном хлеву, то героиню начинают лечить каким-то ну очень изуверским способом и заставляют причинять самой себе боль. Самой шокирующей, и даже, если угодно, образующей для пространства фильма практикой здесь оказываются необычные самоубийства: в немецкоязычных регионах люди, которые хотели покончить с собой, но при этом боялись попасть в ад, не сами убивали себя, а сначала убивали кого-нибудь другого, чтобы после этого быть приговорёнными к казни и перед смертью успеть исповедоваться — тогда шанс на спасение ещё остаётся. Как правило, это были отчаявшиеся женщины, которые убивали своих детей, и, если верить создателям фильма, сейчас учёным известно около 400 таких доказанных случаев. «Одержимая» же буквально начнётся со сцены, в которой какая-то женщина убивает младенца — и это, с одной стороны, моментально вводит зрителя в курс дела, а с другой — сразу же намекает на то, каким будет финал. Как и заведено в хороших хоррорах, спойлер такого рода просмотр не портит, а наоборот, косвенно способствует нарастанию напряжения и недоверию зрителя к происходящему.
Так, режиссёры проводят через череду ужасающих эпизодов чистую, живую, хрупкую героиню, а вслед за ней — зрителя, который точно так же, как и Агнес, не подготовлен к тому, чего станет свидетелем. Примечательно ещё, что жизнь девушки, на первый взгляд и не кажется чем-то ужасающим: муж её не бьёт (хотя мог бы), болезни её не касаются, нет даже голода, которого так боятся наученные опытом крестьяне. Получается, с ума её сводит не что-то конкретное, а сама среда, пропитанная кровью: жёсткая патриархальная схема, подавляющая всё индивидуальное и не оставляющая места не только инаковости (об этом не может быть и речи), но даже собственным размышлениям.
Надо признать, что требуется большое мастерство, чтобы из этого всего сделать нешаблонное и не искусственно сконструированное кино — и, кажется, в случае с «Одержимой» всё получилось: происходящее на экране захватывает и наращивает напряжение последовательно, незаметно для зрителя. Стилистически это кино, очевидно, приближается к хоррору (все признаки жанра на лицо: от скримеров до образов, пугающих своей условностью), сюжетно — к какой-нибудь жуткой сказке братьев Гримм, лишённой потустороннего (чем Агнес не такая же потерянная героиня, как, например, Гензель и Гретель?), а по уровню напряжения — к фильмам Ульриха Зайдля, который в этом проекте выступает не только как близкий родственник режиссёров, но и в качестве продюсера. Смущать, правда, может та откровенность и физиологичность, с которой режиссёры рассказывают историю: когда на экране полминуты отрезают палец разлагающемуся трупу или младенец падает с высоты гигантского водопада, не может не пробежать мысль, что всё-таки эти ходы отдают манипулятивностью. Вероятно, отчасти так и есть, и «Одержимая» периодически грешит использованием чересчур жирных красок; другое дело, что состояние, в которое это кино погружает зрителя, может дать чуть ли не обратный эффект: просто танцующие под музыку люди или выброшенные в домашний очаг засушенные насекомые производят здесь большее впечатление, чем страшные и пугающие готические образы.
Наконец, «Одержимая» оказывается не только констатацией ужасов средневековья, но и вдумчивым разговором о нашем осмыслении прошлого. В заглавных и заключительных титрах авторы заявляют, что делают кино, основывающиеся на исторических исследованиях, а на экране показывают зрителю самый настоящий хоррор. Конечно, и этот приём тоже работает: ожидая увидеть одно, мы получаем совсем другое, и реконструкция прошлого буквально оказывается в глазах современного человека фильмом ужасов. Кажется, прошлое само по себе уже выглядит для нас одной гигантской дьявольской баней — непонятной, далёкой, пугающей: зайти можно, а выйти, как в сказках, вряд ли. Ну и хоррор в очередной раз становится чуть ли не самым реалистичным из жанров и преследует нас повсюду: не только в настоящем и не только в будущем; не только в реальности, но и в глазах смотрящего.
