«Второй акт»: фильм о съёмках фильма, где актёры играют актёров
Мнимое ведёт к реальному. Кажется, это один из непреложных законов драматургии. Но где всё-таки проходит грань, что отделяет одно от другого?
Процессу съёмок посвящено бесчисленное множество картин: больше, чем о проблемах современного мира, кинематографисты любят рассуждать только о самих себе и собственном ремесле. Как можно устоять, если камера иной раз позволяет посмотреть в объектив и напомнить партнёру, что вас снимают? Такой незамысловатый с первого взгляда приём слома четвёртой стены, появляющийся везде от «Очень страшного кино» до Ш. Блэка и от «Дэдпула» до В. Аллена, у К. Дюпьё в его новой ленте становится ловушкой. Игра со зрителем не прекращается ни на секунду, хронометраж в час двадцать пролетает на одном дыхании, пускай всё, что здесь и происходит — это лишь непрекращающиеся разговоры. Но чтобы не лишать зрителя радости узнавания неожиданных (и «ожиданных» тоже) поворотов сюжета, в качестве его описания следует оставить лишь три предложения. Флоранс (Леа Сейду) влюблена в Давида (Луи Гаррель). Молодого человека она не привлекает, а потому он просит своего друга Вилли (Рафаэль Кенар) соблазнить её. Сама же девушка уверена, что Давид — мужчина её жизни, и готовится познакомить того с отцом (Венсан Линдон).
«Второй акт» прекрасно подошёл для открытия Каннского фестиваля 2024 года. Какая картина справится с этой задачей лучше, чем остроумная, не очень длинная французская комедия о современном положении кино и о том, что его может ждать в будущем? Идеальным у ленты К. Дюпьё было и рабочее название. Как пишут в прессе, фильм назывался «За нашу прекрасную профессию». А потому здесь не очень злая и ироничная критика — это, скорее, признание в любви.
Вся же картина — это набор искромётных диалогов, которые могут вызвать буквально противоположную реакцию: либо они развеселят уже в первые десять минут, либо приведут в недоумение, а потом и вовсе наскучат. Хотя следует отдать должное. Бессвязные разговоры сольются в единый замысел: в рассуждение о природе актёрского искусства, кино вообще (казалось бы, о чём ещё?), о дозволенности и о том, что реально, а что нет. Поток шуток (разной степени удачности) разливается на зрителя, как вино в одной из сцен фильма (и тоже порой «мимо бокалов»).
Но нельзя назвать шутку, за которую заранее просишь прощения, смелой. А потому и эту ленту таковой считать нельзя. Возможно, даже всю индустрию. Это не кино о «Неправильных копах», которых К. Дюпьё сделал своими героями в 2013 году. Там персонажи творили хаос: продавали наркотики, стреляли в людей, просили избавиться от тела с пугающей будничностью и воровали журналы из квартиры, где, скорее всего, произошло убийство. Но творили они его не заискивая перед зрителем: им и не хотелось сочувствовать, зато хотелось смеяться. Мир представлен в картине абсурдно ужасным — спускающим этим преступникам в погонах любое злодеяние с рук. Слова, за которые герои «Второго акта» просят прощения, превращаются в поступки всех персонажей в «Неправильных копах». В 2024 К. Дюпьё снимает фильм об усталости от вечного напряжения и постоянного контроля из-за боязни проронить нечто неосторожное. Высказывание о лицемерии? Пожалуй. Хотя сама комедия, посмеиваясь над новой этикой, вполне встраивается в её уже привычную сегодня логику. «Неправомерная» шутка отныне возможна только с приставкой «так нельзя».
Но всё это только фикция. Вселенная фильма. Реальность вечно куда-то ускользает и остаётся неузнанной. Поэтому одним из завершающих аккордов сюжета становится эпизод, где герой Луи Гарреля делится собственной философией и фактически говорит о вседозволенности, так как всё окружающее — ненастоящее, почти что выдуманное. Впрочем, у его персонажа собственные мотивы, о которых можно узнать во время просмотра. Но линия, что разделяет актёра и того, кого он играет, а также зрителя и картину, которую он смотрит, останется главной, потому что она-то существует. Всё действительно и всё выдумано одновременно. Ведь мнимое всегда ведёт к реальному.
Что и доказывает финал картины. Трагический, но по-прежнему смешной. И удивительным образом закрывающая сцена «Второго акта» будто напоминает концовку «Того самого Мюнхгаузена» Марка Захарова. Сомнительно, что нечто подобное задумывалось, но созвучие двух лент так красиво, что попросту должно быть правдой. Потому что барон прославился тем, что никогда не врёт (а значит, что всё реально), и в самом конце недаром он произносит знаменитые слова об улыбке, которые были живыми в 1980 году, живы они сегодня и останутся таковыми и завтра. Ведь К. Дюпьё (сам того, скорее всего, не зная) живёт именно согласно этой установке. Интересно у него получается именно потому, что он улыбается.
Во «Втором акте» форма опережает содержание и посыл, удивить которыми сегодня попросту сложно. Но смеху подвластно подчас невозможное, а потому лёгкость и сарказм, с которыми творит французский режиссёр, заставляют верить в силу кино, в тот труд, что будет откликаться у зрителя. Что «Наша прекрасная профессия» действительно прекрасна. И впредь она останется такой.
