«Сентиментальная ценность»: хорошо, что в лоб все-таки поцеловали, но хотелось бы большего
В рамках фестиваля КАРО/АРТ СЮР/РЕАЛИЗМ москвичи посмотрели привезенный из Канн меланхоличный привет от Йоакима Триера — фильм «Сентиментальная ценность», выходящий в прокат 20 ноября. О нежных, печальных, чувственных, местами сатирических попытках исследования себя и близких — в нашем материале.
Спустя десятилетия после своего отъезда Густав Борг (Стеллан Скарсгард), некогда известный режиссер, возвращается в Осло, где он оставил семью с двумя дочерьми, которые теперь уже сами взрослые женщины: Нора (Ренате Реинсве) — актриса, а Агнес (Инга Ибсдоттер Лиллеос) — историк с подрастающим сыном. Возвращается отец изначально из-за смерти бывшей жены, и вся семья, включая родственников, друзей и приятелей, собирается в большом доме. Но вместо попытки диалога, просьбы о прощении, оправданий или чего еще угодно, что может сделать или произнести человек, бросивший дитя, Борг-старший предлагает Норе сняться в его новом фильме. Позднее такое же предложение поступит и в адрес Агнес для ее сына.
На протяжении хронометража — более двух часов — мы наблюдаем за метаниями, переживаниями и исканиями героинь, связанными с возвращением отца, утратой матери, участью семейного дома и общими размышлениями о жизни и судьбе. Если в самом начале еще можно представить тяжесть, свалившуюся на головы и души сестер, и посочувствовать им, то со временем это ощущение, которое мы как бы обязаны испытывать перед фильмом, начинает давать трещину, как стены фамильного дома. Постепенно жалость улетучивается. Начинает утомлять то, что от нее остается, — ощущение незаметно подброшенного эмоционального обслуживания самой картины. Она изматывает, притом не вызывая доверия, и герой вместе со зрителем оказываются одинаково глупо беспомощны.
Одним из нежнейших моментов становится мимолетная сцена на дне рождения сына Агнес: Нора с отцом выходят покурить вдвоем на улицу, держа в руках вино, и уже сами наверняка будучи опьянены до того состояния, чтобы их единение стало трогательным и незаметно важным. Но каждая попытка глубинного погружения, основанного именно на чувстве, каждое усилие, чтобы посмотреть сцену и пустить слезу, упирается во внезапно появившуюся сатиру и шутку. Дрожь, возникающая от невозможности все-таки прочувствовать историю, становится странной попыткой хотя бы для себя наконец разобраться, станет ли происходящее до нужной меры сентиментальным, чтобы начать думать «пора позвонить родителям». Однако каждый раз — только трепетание и перебивание нежности сатирой, а сатиры — нежностью, и все никак им не ужиться. Нежность не длится достаточно долго, чтобы почти под конец прерваться сатирой и стать смехом сквозь слезы или слезами радости; а сатира — местами грубая, пошлая и неуместная, хотя и бывает весела.
При неумении нежности и сатиры уживаться, как и у Густава со своей семьей, деликатная сердечность Триером все-таки создается. Картина оказывается не готова прямо-таки поцеловать зрителя, она все ходит вокруг, посматривает в глаза, иногда отводит взгляд, бывает, оборачивается, а потом снова не смотрит на нас. Если не в губы, то, медленно и неспеша, фильм поцелует нас в лоб перед сном рассказом о большом доме в Осло. Тем же триеровским домом, что и в «Осло, 31 августа» (виллой работы архитектора Сигурда Гулбрансена). Образом одушевленным, тянущимся заметным лейтмотивом в жизни поколений семьи и самой Норы, которая в средней школе пишет сочинение от лица дома — то пустого, то полного, то тихого, то оглушительного. По стене вот уже много лет идет большая трещина, и обитель незаметно оседает. Значения «крова» становится недостаточно — это член семьи, участник празднеств и свидетель трагедий, сам в себе и заключающий сентиментальную ценность.
Ни нам, ни кому другому никогда не разгадать, как стоит выбираться из семейных конфликтов, спорить с сестрой и игнорировать отца. Человек привязан к семье, близким людям, им априори многое прощается, что естественно. Герои «Сентиментальной ценности», как настоящие триеровские лица, стараются и ищут, пытаются нащупать суть и не лишиться рассудка. Но постепенно понимание и сострадание к ним начинают теряться в многочисленных комнатах дома, застревая там за внезапно появившейся сатирой. С этим уже ничего не сделать. Иногда можно получить совет или дать его; совет весьма очевидный, не сильно осложненный необычностью обстоятельств — вот только если вы сами или попросивший о помощи ему не следует, то что же еще сделать. Кажется, полномочия заканчиваются именно здесь.
Режиссер слегка подомогался жалости у зрителя, но она осталась исключительно на рациональном основании. Еще осталась череда размышлений о маме, о папе, о доме и о судьбе, но желательно, чтобы размышления рождались из рефлексии и анализа, а не из слезливости и жалости. Хорошо, что в лоб все-таки поцеловали, но хотелось бы большего.
