«О, Канада»: какой смысл в исповеди без раскаяния?
20 февраля в российский прокат выходит «О, Канада» Пола Шредера с участием Ричарда Гира, Умы Турман, Джейкоба Элорди и Майкла Империоли. Картина основана на книге Рассела Бэнкса под названием Foregone («Предрешенный»). О границах Канады и США, настоящего и прошлого, иллюзии и реальности — в нашем материале.
Леонард Файф (Ричард Гир) — престарелый режиссер-документалист, находящийся на пороге смерти от онкологии. Он решает дать бывшим ученикам последнее интервью для фильма о самом себе, желая напоследок исповедаться во всем, что успел натворить за долгие годы.
Манящими мерещатся границы: далекие и близкие, физические и метафорические. Вся жизнь молодого Файфа (Джейкоб Элорди) делится на до и после из-за пересечения канадской границы в попытках скрыться от армии и службы во Вьетнаме. Первые шаги по канадской земле становятся новой вехой в его жизни, отрезанной и изолированной от всего, что было до этого. В настоящем герой в исполнении Ричарда Гира совсем плох, сложно сказать, сколько недель, дней или часов ему отведено. Он уже совсем близок к краю жизни. У самого ее обрыва режиссер решает посвятить общественность, а в особенности супругу (Ума Турман), в еще одно «пограничье» — правды и помутненного рассудка.
Исповедь начинается с момента, когда юный Файф покидает беременную супругу с ребенком для того, чтобы отправиться на осмотр нового дома и места работы. Тогда он видит сына в последний раз, а затем, случайно встретив его через 30 лет, не желает, чтобы тот признавал его своим отцом. Далее идет череда женщин, новых детей, мнимых поисков себя, сомнительных и не очень искренних попыток самооправдаться. Весь монолог происходит под запись кинокамер: Файф считает, что только так он способен говорить правду и только так он всю жизнь выпытывал ее из других. По ходу рассказа он начинает сбиваться, супруга, в попытках защитить его и саму себя от множества новостей о поступках мужа, многократно просит дать ему перерыв, ведь старик уже путается в своих собственных мыслях.
Зритель резкими скачками пересекает границы прошлого и настоящего. Бесконечно, небрежно и рвано эпизоды прошедшего монтируются с происходящим сейчас, в попытках сложиться в цельную жизнь. Однако вопрос того, насколько это прошлое реально, все еще открыт. Все мысли, отрывки монологов и воспоминаний сливаются в единую тягучую массу, в которой мало что можно различить и понять. При всем этом за исповедью нет и проблеска раскаяния. Дело больше походит на выкинутый напоследок трюк — за отсутствием возможности терять, лишаться нечего. Реальность в рассказе становится до той степени туманна, что лишает сочувствия и к документалисту, и к его жене. Единственный очевидно печальный аспект — грядущая гибель близкого, но только об этом можно говорить как о ситуации, стоящей сопереживания. Лишь она и остается ясной и четкой.
По одной из последних версий Файф бросает колледж, без оплаты заимствует вещи из магазина, в котором работает, дурит военную комиссию, сбегает в Канаду, где вращается в кругах молодой богемы и говорит лишь о работе над собственной книгой. Роман периодически пишется, иногда сам же автор видит в нем только графоманское нечто. Даже режиссером-документалистом он становится по воле случая, ненамеренно засняв химические эксперименты на полях канадской глубинки. Множество вариантов прошлого периодически частично перекликаются между собой, но не кардинально противоречат друг другу.
«Обычный двадцатилетний эгоист, который хотел называться писателем больше, чем писать» — самая точная характеристика героя, человека трусливого и крайне сомнительного. Сомнителен и сам рассказ о нем, не вызывающий ни сочувствия, ни сопереживания прошлому и даже настоящему. Бесконечный эгоизм, мнимый пафос и абсолютное отсутствие раскаяния остаются с Леонардом Файфом до самого конца. Единственное, о чем он сожалеет, так это о побеге от армии, но на протяжении всей жизни он не предпринимает решительно никаких попыток вернуть долг дядюшке Сэму. Так какой же смысл в исповеди без раскаяния, и кому она нужна, если вообще нужна?
